Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
20:26 

Lieben Sie ihn, bitte

tequila[martini]
не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать все
Хмель туманит мысли. И они разбегаются цветными букашками – паучками по углам пьяного сознания, выставляя вперед бьющийся пульсом между височных долей, что брат его младший полнейший идиот.
Байльшмидт хмурится, смотрит в голубые глаза, отдающие прохладой, Людвига. У младшего брата на щеках играет румянец от выпитого спиртного. Настолько густой, что в голову сразу невольно лезет сравнение с монашкой, которая занимается тем, чем монашкам не положено заниматься по статусу. Гилберт фыркает.
- У Брагинского нет нормального пива, - он кивает на пустую бутылку водки, распитую на двоих братьями.
Германия кивает, морщась, опрокидывает в себе последнюю рюмку отвратительного пойла. Людвиг разглядывает полупьяного старшего брата. Почему-то немец отчаянно ищет потухший блеск в красных глазах, но видит только, как горячо плещется там эмоции. Не увядшие от заточения и подчинения. Людвигу нужно было бы задаться вопросом, почему Гилберт не плачется, не канючит и поливает Брагинского грязью, но он слишком пьян, что думать чисто и рационально, поэтому любая мысль, связанная с братом, выскальзывает.
Байльшмидт хмурится. За пару десятков лет, проведенных в доме России он так и не научился пить эту водку. Зато научился различать настроения Иван, запомнил порядок вещей в этом доме, что на второй ступеньки снизу скрипят половицы, а в его комнате, за комодом отодраны обои. Дурацкие обои. В этом доме давно пора сделать ремонт, а Брагинскому толи некогда, толи жаба душит переводить средства на своих домочадцев.
А еще Пруссия запомнил, что когда русский пьян, то к нему лучше не лезть, а то потом придется таскать рубашки, поднимая ворот, чтобы пугливый Латвия да ревнивая Беларусь синяков не видели на бледной коже альбиноса.
Гилберт качает головой, прогоняя сменяющие друг друга слайды с душными ночами, проведенными в комнате русского. Кривиться, поджимает губы. Это ведь не нравится ему и никогда не понравиться. И то что, у Ивана руки теплые и губы такие вкусные всего лишь кажется ему, это всего лишь глюк, вызванный дурацкими стенами с кое-где ободранными обоями.
- Как твой итальяшка? – Байльшмидт фыркает.
Людвиг пожимает плечами, внимательно вглядываясь в переменчивое лицо брата. Италия? Как его Италия? Его Италия хорошо, у него всегда все хорошо, даже если рухнет мир, у него все будет хорошо, и Германии это нравится. Ему нравится цепляться за это, за беспечность его итальяшки. И где-то щелкает «только моего итальяшки», но ведь старшему брату знать не обязательно, верно?
Так же как и младшему не нужно знать, что у Брагинского абсолютно удивительные глаза. И улыбки у русского медведя такие, что хочется купаться в них, тонуть. И что сам русский настолько русский, что от это даже начинает где-то пощипывать в глубине сознания.
- Как тебе живется с Россией? – Людвиг сдвигает брови, чтобы собрать цветные мысли в кучу.
- Ха! – невольно вырывается у Гилберта. Слишком громко, слишком заметно, чтобы теперь это списать на эмоции от такой долгожданной встречи. Можно, конечно, свалить все на водку, да вот нужно ли это ему, Гилберту?
- Ну, чего молчишь? – спрашивает Германия, опуская взгляд в пустую рюмку.
- А что я должен сказать? – задает скорее саму себе вопрос прусс, чем брату, который красноречиво пожимает плечами.
- А вот мы с Италией, - начинает было Людвиг, но слова ломаются о громкое и слишком жестокое:
- Он отлично трахается! – Гилберту уже плевать, что младшему брату лучше не знать таких подробностей, его уже несет. И он говорит, говорит, как мерзки ему поцелуи и прикосновения и как от трет потом кожу мочалкой до кровавых царапин. И что у России глаза как антидоты. Что только они его лечили все это время. Ну, может только в самом начале он их ненавидел.
Людвиг слушает внимательно. А Байльшмидт уже рассказывает, как ему нравится, когда Ванька улыбается. У улыбки у него такие, что даже умереть не жалко, и что смех у русского звучный громкий, а еще, что у Брагинского много-много своих тараканов, понятных только одному России, но ему, пруссу, плевать. Ему нравится каждая тупая букашка в голове русского, каждая, даже самая темная и гнилая мыслишка нравится. Это же Брагинский, это же Ваня, в чьих глазах не бывает поддельных эмоций, не бывает холодного обрубающего все ниточки презрения. Во всяком случае, Россия был единственным, кто не смотрел на Пруссию так, он всегда смотрел чуть с улыбкой, с издевкой, с сочувствием.
Гилберт так увлекается рассказом, что не замечает, как в проходе замирает двухметровая тень, смотрящая внимательно, выразительно. А Людвиг вот видит, и видит как в «абсолютных глазах» застывают толи слезы, толи просто… нет, все-таки слезы.
Германия улыбается совсем чуть-чуть, чтобы старший брат не видел, не слышал:
- Lieben Sie ihn, bitte.
А Ваня лишь усмехается и кивает.
- Уже, - шепчут губы в ответ немцу.

@темы: Хеталия, любовь

URL
   

...

главная